…Это действительно было страшной тайной. – Гин оборачивался.
Страшные тайны лучше всего держать снаружи, поэтому половина болтунов болтала о том, что Гин оборачивается, а вторая половина болтунов… ну, неважно.
На самом деле всё было куда как скверно, - так, что иногда хотелось не жить; но сперва лучше найти шутника… нет, лучше просто найти шутника.
Но не жить всё равно иногда хотелось.
Потому что превращался он не в лиса с безумным количеством хвостов, как трепались разные и как им и следовало трепаться, и не в какое-нибудь чудо или даже чудовище – за этими внезапными мутациями слухов было даже любопытно наблюдать, – Гин превращался в ребёнка. Да, самоосознание тоже менялось.
Это был кошмар.
Это была шутка, за которую мало было убить – надо было замучать.
Казалось, хуже было некуда; но хуже стало, – когда об этом узнал Айзен.
…Вот тут бы ему и убиться. – Но! Вы представляете Гина убивающимся?.. А мы всё ещё нет. – Так что, несмотря на потерю контроля и предельно нездоровое состояние, понёсся он не убиваться, а спасаться.
* * *
Во всём Готэе один Гин, наверное, мог (обладал способностью) добиться от Маюри действительного соблюдения соглашения – неважно, какого. Но всё равно это бесило свыше всяких сил – и Гин всерьёз подумывал прибрать Маюри, как только всё закончится.
Однако, когда э т о встало перед Гином и посмотрело ему в глаза, он как-то о Маюри забыл. Он вообще забыл обо всём, – немножко из головы вылетело…
И когда Маюри своим тоненьким противненьким скрипучим голосочком пытался донести (осознавая безуспешность, а потому особенно иронично) до сведения Гина какие-то подробности (нужные, да, Гину подробности) о том, как это всё вообще получилось и обстоит, – Гин не слушал. Не слышал.
…Разделился. И что теперь?..
Первым побуждением Гина было убить несчастную тварь.